После долгого отставания от соперника у Джона Маккейна вдруг снова появились хорошие шансы стать 44-м президентом США. Происходящие в мире кризисы позволили опытному политику предстать в выгодном свете. Отвернется ли Америка от молодого и харизматичного Барака Обамы и предпочтет ли она ему апологета холодной войны?
Если верить тому, что сам Джон Маккейн рассказывает о себе, то всю жизнь он только тем и был занят, что «искал свою собственную позицию», делая это «зачастую неосторожно», «нередко не обращая внимания на обстоятельства». Так он пишет или так записали его автобиографию, вышедшую под названием «Истина моих отцов» (Faith my Fathers). Этот взгляд кандидата на мир выливается во вполне связную историю: отпрыск семьи военных становится бунтарем, бабником, авантюристом, поступает в армию и превращается в героя войны, возвращается просветленным и понимает, что он служит отечеству, должен сделаться президентом — он ведь умен и зрел. Именно такую историю своей жизни рассказывает Джон Маккейн.
Он родом из семьи шотландских переселенцев, пресвитерианцев. Героями войны были первые Маккейны. Когда же кто-то из Маккейнов лишался скальпа или погибал от удара кинжалом, то брат его начинал охоту на индейцев и уничтожал их дюжинами. В Гражданскую войну Маккейны воевали по обе стороны. Дедушка Джона был летчиком морской авиации, отец служил на подводной лодке. Естественно, они были героями войны. Морская служба определяла ритм жизни в семье Маккейна. И то, что Джон, которого называли Джонни, пойдет учиться в академию ВМС, никогда не подлежало сомнению. Сам Маккейн объясняет это так: «Добиться уважения дедушки и отца было самым сильным желанием в моей жизни».
И отца, и деда он видел редко. Дед, худой человек с лицом хищной птицы, жил на широкую ногу. Джон Сидней Маккейн I сам крутил себе сигареты, нецензурно выражался, был пьяницей и игроком. То есть настоящим мужиком, прирожденным командиром, излучавшим легкую естественную харизму. Он не брезговал спрятаться в гальюне, когда в очередной раз наседали японцы. Таким был дед, четырехзвездный адмирал, скончавшийся, когда внуку Джону стукнуло 9 лет. Малыш мало что позаимствовал у старика, кроме отношения к миру и к жизни — «его бесстрашного, эксцентричного индивидуализма».
Отец Джона был небольшого роста и отличался некоторой робостью. Он слишком рано, в 16 лет, попал между жерновов военно-морской академии в Анаполисе. Это жесткая, иногда жестокая школа становится симпатичной и делается приятными воспоминаниями лишь годы спустя — в ретроспективе. Недавно Джон встретил в Норфолкской гавани своих приятелей прежних времен, и было сразу видно, насколько они чувствовали связь друг с другом еще сегодня. Нигде в США Маккейна не принимают так, как среди моряков.
Его отец женился на его матери в Мексике, в городке Тихуана. Родители матери, несмотря на белый китель жениха, не считали его достойной для их дочери партией. Слишком шатким казалось им его положение. Да и отношения между мореходом и его детьми имеют, скорее, «метафизические свойства», говорит Джон Маккейн. Дело в том, что постоянное отсутствие этих отцов дети должны воспринимать «не как потерю, а как честь для себя. Благодаря предназначению твоего отца ты, будучи ребенком, становишься частью эксклюзивной, благородной традиции». От этих сыновей требуется стоическое смирение, но Джон был склонен к гневу и тогда задерживал дыхание, пока не становился красным как рак и не терял сознание.
Родители обратились к врачу, а он посоветовал шокотерапию: когда на него снова накатывал приступ, отец кричал: «В воду его!» Тогда мать набирала ванну ледяной воды, и они вместе окунали в нее сына. «Мне это не повредило», — рассказывает Маккейн сегодня.
Во время Второй мировой подводные лодки его отца атаковали японские грузовые суда. Когда бомбы рвались совсем близко, приходилось уповать на Господа. А Джон рос и стал читать «Остров сокровищ», мечтать о Принстонском университете, но, конечно, без возражений пошел служить во флот. Джону случалось драться с сослуживцами и отказываться выполнять приказы. Большинство предметов, преподававшихся в академии, казались ему довольно бессмысленными. Он постоянно был на грани вылета. Но в конце концов все же закончил учебу, заняв 5-е место от конца в своем выпуске. Интересовали Джона занятия спортом — он играл в американский футбол, занимался борьбой. Но еще больше его интересовали девочки.
Была у него подружка в Филадельфии, но перед первым визитом к ее родителям Джонни зашел в привокзальную пивную. В гостиную он ввалился в совершенно бессознательном состоянии. Была у него манекенщица из Рио-де-Жанейро. Потом была девушка с Кубы, а позднее — с Виргинских островов. В то время почитали девиз Make love not war. А Джон Маккейн добавлял: «А разве нельзя заниматься одновременно и тем, и другим?»
Он был влюблен в дочь табачного магната, потом в барменшу Мари по кличке Пламя Флориды и, наконец, в Кэрол, ставшую его первой женой. Не прошло и полугода после рождения дочери Сидней, как Джона отправили воевать во Вьетнам. Вьетнам стал тем мифом, который оправдывает все, что он делает. Вьетнам — это тема жизни Маккейна. Те, кто его презирает, говорят, что он так и не вернулся из Вьетнама.
Нынешняя избирательная кампания есть поединок биографий. В течение месяцев складывалось такое впечатление, что миф вокруг Барака Обамы ничем перебить нельзя. Сын кенийца и американки, росший на Гавайях и в Индонезии, попробовавший себя в роли социального работника и в конце концов первый темнокожий президент — это была и это есть абсолютно блестящая история. В сравнении с ней легенда Маккейна производила весьма замшелое впечатление — то есть история из жизни дедушки. Но так ли это сегодня? Журнал Economist удивляется, что даже в год, когда республиканский бренд заражен как советский ядерный реактор и когда 80% американцев убеждены, что страна идет по неверному пути, Маккейн тем не менее, по опросам, идет вровень с Обамой.
Может быть, причина в том, что воитель Маккейн уже многие годы именно так рассуждает о Путине, о России и о мире, как они предстают перед ним сегодня. Может быть, наслаивается еще одна причина: легенда о нем вдруг оказалась созвучной времени. В ее основе такие ценности, как гордость, и такие слова, как «родина». В том мире, в котором живет Джон Маккейн, уютно чувствует себя и Том Кирк.
Том Кирк заявляет: Джон Маккейн должен стать президентом. Он прекрасный человек, умен, обладает чувством юмора, интуитивной реакцией и мог бы выступать на сцене в разговорном жанре. Он абсолютно честен и порядочен, он патриот, он свободно мыслит. А наша страна погрузилась в серьезные трудности. Необходима реформа права, образования, нужно контролировать долги, и наша армия уже не в том состоянии, чтобы вести те войны, в которых нам приходится участвовать. Джон Маккейн это все понимает, это именно тот человек, который сможет возглавить страну.
В этот момент Том Кирк, седовласый 80-летний старец с пробором, наклоняется вперед — а сидит он в шортах и зеленой майке босиком на своей террасе в местечке Вейл в штате Колорадо — и вопрошает: «Чего еще?» Да разве уже все сказано? И господин Кирк начинает рассказывать, и повествование его длится три часа.
Он рассказывает о том, как его самого сбили в небе над Ханоем. Было это 28 октября 1967 года, спустя два дня после того, как сбили Джона Маккейна. Маккейн совершил свой 23-й вылет, чтобы сбросить бомбы, но заметил, что он у вьетнамцев на прицеле. Когда же он увидел, что у его самолета отстрелили одно крыло, он катапультировался. При этом поломал себе руки. Приземлился в каком-то пруду. Местные люди забили его почти до смерти. А потом появились вьетнамские солдаты и доставили его в «ханойский Хилтон», как называли пленные местную тюрьму.
Том Кирк не устает рассказывать, как их пытали — всех их. И просто били, и держали в одиночной камере, и не давали есть, и направляли яркий свет в глаза, и заставляли сидеть в полной темноте. И постоянно им связывали руки за спиной, потом ноги, потом протаскивали веревку к горлу, так, что каждое движение вызывало боль, но и без движения она не прекращалась. Так продолжалось пять лет. Том Кирк рассказывает, что настал момент, когда он сломался. С какого-то времени он начал давать показания, назвал корабль, с которого стартовал его самолет, назвал боевые цели. И Джон Маккейн сломался и начал давать показания. В «ханойском Хилтоне» они носили полосатые брюки из темных, светлых и красных полос и майки. Им давали шлепанцы, вырезанные из автомобильных шин, к которым прилипло название «сандалии Хо Ши Мина».
В одиночке Том Кирк обзавелся палкой и делал вид, будто играет на флейте. Джон Маккейн выдумывал разные истории, что-то бормотал себе под нос. Переговаривались они, используя стакан, который прикладывали к стене. А еще они перестукивались. «В алфавите 26 букв, и мы выпускали K, и получалось пять рядов по пять букв, как в картах для бинго. Мы выстукивали сначала ряд, а потом букву, понимаете? Если один удар и потом еще один удар, это значило 1-й ряд и 1-ю букву — А. Во взгляде Кирка теперь сплошная гордость. Он выстукивает свое имя на столе. Его деревушка Вейл расположена в Рокки Маунтинс, где чирикают птички и откуда открывается волшебный вид.
В 1970 году их перевели в общую камеру, где на площади 10х10 м уживались 47 человек. В небольшом приступке вырезали дырку, получился туалет. «Джон был предводителем, — рассказывает Кирк. — Он всем нам давал уроки истории, рассказывал о европейских политиках». 14 марта 1973 года Кирк и Маккейн вернулись на родину в одном самолете. «Это связало нас навсегда», — произносит Кирк.
Испытания, пройденные во Вьетнаме, легли в основу мифа о Джоне Маккейне. И эта история — стержень всей предвыборной борьбы. Не было ни одного предвыборного мероприятия, где бы об этом ни заходила речь. Можно было бы спросить, какова сегодня ценность такого рассказа. Может быть, должны существовать другие квалификационные признаки и другие критерии?
Джон Маккейн не пишет электронных писем. «В принципе, всю его предвыборную кампанию ведут лоббисты», — пишет Washington Post. «Когда Джон говорит, что он решил сегодня поступить так-то и так-то, положиться на это на следующее утро ни в коем случае нельзя, — рассказывает соратница по партии Рита Хаузер. — Это не тот человек, которого я хотела бы видеть своим президентом».
Абсурдность американской предвыборной борьбы в том, что уже более полугода, как, кажется, нельзя сделать и полшага, чтобы не быть у всех на виду, — и тем не менее все вращается вокруг клише: кто больше любит Америку? Кто сильнее, решительнее, мужественнее? О настоящем Маккейне речи нет, речь только о его имидже. И этот имидж может выиграть выборы.
Его девиз — Straight Talk, и он собирается обо всем говорить открытым текстом. Таков бренд его кампании. Straight Talk Express написано на автобусе, который возит Маккейна по стране, иногда въезжая в сами залы, где собираются зрители. Straight Talk написано и на борту его самолета. Послание, которое он несет по стране, масштабно. Цель этого кандидата — не деньги и не голоса американцев. Он апеллирует к чувству долга, жертвенности и чести — добродетелям прежних времен. И прежде всего этим Джон Маккейн сообщает: он не обычный политик, он не популист.
Все это давно стало скорее легендой, чем реальностью. С тех пор как бразды управления кампанией взял в свои руки Стив Шмидт, она наконец-то — по оценке некоторых сомневающихся из рядов собственной партии — «стала выглядеть повзрослее». В 2004 году Шмидт обеспечил повторную победу Джорджа Буша. А в 2006-м он сделал Арнольда Шварценеггера «зеленым губернатором» Калифорнии. Теперь он контролирует каждый шаг Маккейна.
Утром в 8 часов Шмидт сообщает всей команде «послание дня». Отступать от него не позволено никому. Иначе придется иметь дело со Шмидтом. А кличка у него в свите Маккейна — The Bullet, Пуля. Видимо, кто-то обнаружил сходство этого снаряда с его лысым черепом. Даже Джон Маккейн вынужден теперь вести себя более дисциплинированно. Ему не позволено проводить так много пресс-конференций, рекомендовано реже болтать с журналистами, брать меньше корреспондентов в самолет. И иногда отключать свой золотой мобильник. Одновременно Шмидт велел увеличить количество нападок на Барака Обаму — с противником надо обращаться жестче. С появлением Шмидта Маккейн перешел в атаку.
Но культовым объектом всех «маккейниаков» остается автобус Straight Talk Express. Говорят, во всей стране таких голубых автобусов три или четыре, и, где бы Маккейн ни приземлился, он разъезжает от одной встречи к другой под привычным девизом. Автобусы эти оснащены некой каморкой в задней его части, где есть мягкая софа, маленький стол, сладости, и там во время поездки Маккейн беседует с корреспондентами. Он может рассказать о том, какие встречи намечены на день, с кем он говорил по телефону, какие у него впечатления, что он думает о России, Грузии и обо всем прочем, что приходит в голову, — и дать волю своей неприязни к Путину. Корреспонденты любят эту тональность беседы, и еще больше им нравится быть рядом с кандидатом. Благодаря этой тональности и близости то, что он говорит, звучит откровеннее.
В то утро, которое он проводил в Лас-Крусесе, в автобус пробрался корреспондент интернет-издания Politico и стал спрашивать сенатора, сколько у него домов. Ответа у Маккейна наготове не было. Он считал, что это не страшно — ведь нельзя же иметь наготове ответ на любой вопрос. Он не стал лукавить и честно сказал: «Точно не знаю. Надо спросить моих сотрудников». Это еще одна оплошность — подарок для Барака Обамы. Можно ли считать человека, который не помнит, сколько у него домов — семь или больше — действительно близким к народу, как он сам утверждает? Несколько дней назад в Калифорнии Маккейн высказался так: «Богатство начинается с состояния в 5 млн долларов».
Для любой кампании это были бы жуткие пиар-провалы. Но к оплошностям Маккейна избиратели привыкли. Они стали чем-то нормальным и, скорее, отражают его спонтанность, в общем улучшая сложившийся имидж. Для журналистов сплошное удовольствие сопровождать Маккейна, он всегда чем-нибудь удивит. В его Boeing-737, тоже называющемся Straight Talk, сиденья из серого пластика. По наружному канту он велел раскрасить их голубыми, желтыми и белыми полосами. В этом самолете у каждого свое постоянное место, уже в течение многих месяцев. В самом заднем отсеке, там, где туалеты, сидит безопасность. Потом до 12-го ряда располагаются корреспонденты и операторы. Телекомпании зарезервировали целые ряды для себя, на окнах наклеено Fox News, CNN и NBC. Маккейн располагается впереди, в салоне бизнес-класса, переоборудованном в диванный уголок. Так он путешествует по стране, туда-сюда, оставляя позади тысячи километров.
Когда в 2000 году он выступил в кампании против Буша, борясь за право стать кандидатом от своей партии, Маккейн числился реформатором, выступившим против политического истеблишмента, против отпрыска семьи влиятельных политиков. После своего поражения на праймериз он сделался одним из любимых политиков Америки. Он стал бороться за новую хартию прав пациентов, которую не хотел принимать Буш. И когда Буш снизил налоги для богатых, что стало его главной внутриполитической реформой, Маккейн сделался основным критиком этой политики.
Довольно долго Маккейн и Буш относились друг к другу с неприязнью, и в течение некоторого времени якобы существовало даже официальное указание Белого дома не принимать на работу бывших сотрудников Маккейна. Демократы считали, что разногласия Маккейна с президентом дают им дополнительные шансы, и пробовали убедить Маккейна нарушить присягу на верность своей партии. Люди из ближайшего круга Маккейна утверждают сегодня, что всерьез он никогда не собирался отвернуться от своей партии. Но когда сенатор Тед Кеннеди позвал его побеседовать на эту тему, он приглашение принял. В 2004 году кандидат в президенты от демократов Джон Керри предлагал ему стать или вице-президентом, или министром обороны. От этого Маккейн отказался.
В мае 2004 года Маккейн решил пойти на мировую с Бушем. Было ясно, что иначе партия не предоставит ему шанса стать президентом. Его советник Джон Уивер тогда встречался в одном кафе с главным стратегом из окружения Буша Карлом Роувом, чтобы договориться о перемирии. Маккейн обещал выступить в предвыборной кампании на стороне Буша. Вскоре появилась фотография, где эти двое стоят в обнимку. По ряду вопросов Маккейн все еще придерживается иного мнения, чем Буш, — прежде всего по экологии и по бюджетной политике. Но по двум основным проблемам президентства Буша их точки зрения постепенно совпали: относительно войны в Ираке и налоговой политики.
Теперь Буш предложил выступить в поддержку Маккейна. Однако это стало бы медвежьей услугой. Никогда прежде действующий президент не был столь непопулярен, как Буш. Маккейн объясняет, что соратник по партии никак не может помочь ему из-за страшно напряженного графика.
Следующая станция назначения — Феникс, штат Аризона. Неподалеку оттуда у Маккейнов дом, в здании аэропорта они на некоторое время останавливаются, чтобы ответить на вопросы. Синди Маккейн держится чопорно и скованно. Точеная фигурка, строгое лицо, она улыбается и молчит. Синди — вторая жена Маккейна. Она дочь и наследница Джима Хендсли, некогда возглавлявшего династию пивоваров Анхойзер-Буш. Их семья жила на Центральной авеню в Фениксе, Синди почивала на круглом мягком ложе и уже в старших классах школы ездила на розовом джипе. На номере было написано Missis Bud, Budweiser в Америке пиво №1. И хотя по вкусу это пиво, скорее, нейтрально, для Хендсли оно стало источником приличных доходов.
Однажды она сидела вместе со своими соседками по комнате, и они все трое заполняли «брачный тест» в журнале Cosmopolitan. Первая написала, что выйдет замуж по любви, вторая — из-за денег, а Синди — ради престижа.
Когда Маккейн женился на Синди, священник никак не мог запомнить его имени. Супруги переехали в Феникс, и теперь у Маккейна появилась родина. Он получил 17 тыс. долларов в год в качестве содержания. Сегодня его состояние приблизилось, вероятно, к 100 млн. Спутники Маккейна рассказывают, что поначалу она формировала его имидж, разрабатывала дизайн рекламных плакатов, собирала пожертвования. В какой-то момент баланс сместился. Те, кто сегодня по нескольку дней сопровождают Маккейна в его поездках, проникаются сочувствием к Синди. Он рассказывает о ней всякие прибаутки, она отмалчивается. Говорят, она была против всей этой кампании. Ее мучили проклятые воспоминания о первых годах в Вашингтоне. Тогда она подсела на таблетки.
В Америке суббота. Джон Маккейн летит в Лейк-Форест, что в Оранж Каунтри, штат Калифорния. В этот день начинается настоящая предвыборная борьба — горячая фаза, финишный рывок. Обама и Маккейн впервые встретятся на сцене. Это еще не теледуэль, пока лишь пролог. Церковь Saddleback Church — одна из тех гигантских церквей, которыми руководят оборотистые пастыри или набожные бизнесмены, в данном случае — некий Рик Уоррен. Уоррена беспокоит этика, его тревожат аборты, пороки, вопросы совести. Голос, которым он задает вопросы, довольно тих. Поначалу слово берет Обама, но и он не говорит ничего конкретного. Когда его спрашивают, кто его главные советники, он называет бабушку. Не Теда Кеннеди, не Джефри Сакса, а бабушку.
После этого соперники встречаются на сцене. Вся страна ждала этого момента, но теперь не происходит ничего. Они пожимают друг другу руки, улыбаются и выглядят неуклюже. Затем наступает очередь Маккейна, и происходит удивительное: здесь и сейчас, впервые за прошедшие три недели, его окружение чувствует, что он может выступить по-настоящему удачно. На каждый вопрос у него есть ясный ответ, а потом он рассказывает веселую историю, и все это режущим ухо, постоянно хриплым голосом, звучащим слегка страдальчески.
В этот день побеждает Джон Маккейн. Ничего удивительного в этом нет, поскольку публика и так в основном на стороне республиканцев. Но он догнал конкурента, он вписался в сюжет гонки и не позволяет Бараку Обаме, юному харизматику, оттеснить себя на обочину. Он вновь в игре, американский патриот и герой. А избиратели в Америке любят героев. Как раз сейчас в цене его сильные стороны, а слабости вовсе не бросаются в глаза. По крайней мере, пока. До 4 ноября еще два месяца. Тогда Америка выберет самого влиятельного политика мира. Борьба только разгорается.
Клаус Бринкбоймер
Марк Гуйер
Der Spiegel
Текст www.profile.ru
Рисунок www.usnews.com