Казалось бы, только вчера мы бродили по аллеям Батумского ботанического сада. Неужели всего лишь несколько дней спустя после отъезда приглашённых Союзом «Русский клуб» и его президентом Николаем Свентицким на II Международный русско-грузинский поэтический фестиваль литераторов из более чем 20 стран в нашем небе появились гигантские хищные птицы, пролились реки крови, и из тех же стран в атакованный хакерами Интернет пошли письма поддержки и сочувствия в адрес грузинских участников фестиваля?
еужели больше месяца мы пребывали в депрессии, проклиная все на свете границы и все эти нефтегазовые потоки, не случайно причисленные некоторыми православными богословами к числу сатанинских, подземных источников энергии, в отличие от солнечного света и ветра?
Неужели им это удалось – оттащить, отрезать друг от друга давно и во многом сроднившиеся культуры и народы? Давно и во многом… Но только не в нездоровом азарте присоединения чужих территорий. И это отличие перевесило всю близость и всю схожесть наших духовных и человеческих ценностей…
Не знаю. Не верю. Не хочу верить. Но время вспять не повернёшь. Хотя почему же… Вот я расшифровываю ленту диктофона с записью нашей с Бахытом Кенжеевым беседы, и кажется… Нет, это действительно так – в жизни есть много важного, помимо кремлёвских планов спасения малых народов и трофейных унитазов…
Бахыт Кенжеев – из той, нелюбимой прежними спасителями народов – чешского, венгерского, афганского,- «когорты стихотворной», которые не распевали за утренним душем комсомольских песен. А посему вполне естественно, что с 1982 года он живёт в Канаде. Впрочем, пора дать слово самому Бахыту.
- Мама у меня русская, а отец – казах. Родился я в Москве, но первые три года прожил в Чикменте, и родным языком моим был казахский.
- До сих пор помнишь?
- Нет, к сожалению, потому что ещё с дошкольного возраста жил в Москве, где был окрещён в том же, дошкольном возрасте. А дед мой, между прочим, был ишаном Южного Казахстана – это что-то между митрополитом и старцем. Поскольку это наследственная должность, она соответственно должна была быть передана мне. Но судьба распорядилась по-иному.
- Родители твои были причастны к литературе?
- Нет, если не считать того, что мама работала в школьной библиотеке, я долго там «пасся». Отец служил на небольших должностях, но это было связано не с отсутствием у него талантов, а с его судьбой. Как я узнал совсем недавно, мы уехали в Москву вовсе не потому, что мама не ладила с казахскими родственниками, у них были прекрасные отношения. Отец серьёзно беспокоился за семью, и тётки настояли на его отъезде. Стоял 1953 год, и старшему сыну ишана, который успел «вовремя умереть», ещё до террора 1923 года, но о котором прекрасно помнили, было за что бояться. Воспользовавшись маминой московской пропиской, мы уехали в Москву, где в подвальной комнате начали новую жизнь на чужой территории. Отец говорил по-русски очень хорошо, но с сильным казахским акцентом.
По отношению к детям он занял ту же позицию, что и русские эмигранты в США – раз мы живём в России, в первую очередь необходимо вживаться в русскую культуру и русский стиль жизни. И так и не приобщил меня к национальной казахской культуре, что было ошибкой, пусть земля ему будет пухом. При всём при том на свои скудные заработки родители умудрились несколько раз отправить нас с сестрой в Казахстан. Языка я так и не выучил, но привязался к этой земле, ощутил тягу к корням. Самый интересный эпизод в моей жизни – это день получения паспорта, когда со мной (почему – я узнал потом) – пошёл мой отец. К майору за паспортным столом отца не пустили. Майор мне говорит: «Ну что, пишем вас русским?». Я отвечаю – нет, нет, я казах. А он – вы чего-то недопоняли, у вас мама русская, вам предоставляется возможность записаться русским, Васей Карасёвым, или Меньшовым (так с казахского переводится фамилия Кенжеев). Препирались с полчаса, и он говорит наконец – ну, раз вы такой идиот, то пожалуйста. А отец дожидался за дверью, волновался очень. «Ну что, Бахытик, кем ты записался?». И тогда я понял, зачем он пришёл. И никогда я не видел его таким счастливым.
- Бахыт, я считаю, что мне повезло, я вырос за кулисами, был причастен к миру искусства, и мой выбор жизненного пути был в какой-то мере предопределён. А ты как избрал эту «мою напасть, моё богатство, моё святое ремесло», как писала Каролина Павлова?
- Я думаю, это пришло из астрала. Потому что когда я уже состоялся, мама с папой как-то завели разговор – откуда во мне эта тяга к поэзии? И тогда выяснилось, что и мама до войны писала стихи, и отец писал. Такое вот семейное открытие. Что-то, идущее от врождённой духовности родителей, уводило меня из мира реальностей в мир книг.
А я так вообще по профессии химик, и был очень неплохим химиком. Отец же хотел, чтобы я непременно поступил в МГИМО, куда бы меня без разговоров приняли.
- Кто же «нахимичил» и увёл тебя с самого желанного для советских абитуриентов порога?
- Время было такое – спор «физиков» и «лириков». Я решил, что первое интереснее. Отец очень огорчился – он прочил мне карьеру дипломата.
- А он не препятствовал твоему отъезду в Канаду?
- Он не хотел меня отпускать, но не ставил мне палок в колёса. Конечно, это не могло быть приятно старому коммунисту, хоть и без веры во всю эту ерунду. Он вступил в партию в окопах, и я, который всю жизнь ненавидел коммунизм, не мог найти никаких аргументов против этого поступка. Много лет спустя, уже стариком, он приехал ко мне и очень переживал, что возражал против моего отъезда. «Я не знал, что здесь такая жизнь»,- всё повторял он.
- Ты сам уехал, или тебя «выдавили»?
- Конечно, вынудили.
- Как Эрнста Неизвестного, Солженицына?
- Нет, мой случай бескровнее. Я был женат на девушке Лауре, канадской подданной. И прожил с ней много лет, она родила мне чудного сына, он учится на юриста. Я горжусь тем, что познакомил двух своих сыновей, они при возможности видятся, переписываются.
- А что значит «мой случай бескровнее»?
- Тогда многие женились на иностранках. Понятно, с какой целью. Я сказал Лауре – чтобы ни одна сволочь не болтала, что я на тебе «уезжаю», оставайся в Москве ты. Четыре года прожили мы в Москве. А потом времена «накалились». И мне умные люди сказали – Бахыт, у вас такая лёгкая возможность уехать на Запад. Подумайте, что вы предпочитаете – Запад или Восток? (в смысле – Сибирь). Я по-настоящему перепугался и подал заявление на выезд.
- В то время ты был уже достаточно известным литератором?
- В подполье – да. Но у меня уже были публикации в «Континенте». А это - залог известности в свободном мире, потому что каждый номер парижского «Континента» прочитывало бесчисленное количество человек.
Ну, а главное событие в моей литературной жизни произошло 26 лет назад, когда я послал свою рукопись в США, в издательство «Ардис», одно из крупнейших по бюджету, издательским возможностям, а главное – публиковавшем только действительно достойных авторов. Я был счастлив, когда услышал: «Бахытик, мы тебя печатаем!».
Спустя четыре месяца книга вышла в свет. Я испытал чувство полного восторга.
- Это был старт, за которым последовал поток публикаций и книг, имевших громкий резонанс, переведённых на многие языки мира. Критики писали, что «только у этого поэта священник и физик могут сидеть на лавочке, обсуждая мировые проблемы»; подметили в твоих стихах «почти рубцовскую интонацию», а это – высокая похвала. «Восток» в твоей поэзии не утомляет, да и «Запад» ведёт себя ненавязчиво – мне, например, на твоём «западно-восточном диване» сидеть уютно – нигде «пружины» не выпирают. Да что там говорить, ты – поэт, по делу признанный и премиями не обделённый. От журнала «Октябрь» - за лучший роман 1992 года, а уже в новом веке – премии «Антибукер», «Москва-транзит», «Антология»…
- А также премия «Союза молодёжи Казахстана», выразившаяся в значительной денежной сумме и овеществлённая в чапане и тюбетейке, а вот 12 000 долларов за «Антибукер» я так до сих пор и не получил.
- Русскоязычный поэтический пасьянс разбросан по всему миру. Следишь ли ты за его «раскладом», и как складываются твои отношения с собратьями по перу и с современной элитой?
- С элитой я в хороших отношениях, и этим горжусь. Что касается заметных фигур – я тяготею к своему поколению. Это Сергей Гандлевский, Александр Цветков, с которыми мы создали в молодые годы диссидентскую группу «Московское время». Это – одессит Борис Херсонский, с творчеством которого я познакомился на прошлогоднем фестивале «Русского клуба» в Грузии. Это – Светлана Кекова.
А из молодых – Ерпол Джумагулов, Саша Кабанов, он работает в Киеве. Саша Стесь, она в Нью-Йорке, ей нет ещё 30, и москвичка Маша Ватутина, всё это первоклассные авторы, с мощным потенциалом. С невероятным удовольствием ознакомился здесь с поэзией вашего «шестидесятника» Шота Иаташвили, это – мастер, это «драйв»…
- А насколько близко ты знаком с грузинской литературой в целом?
- Я не очень люблю переводы, поэтому не могу назвать себя экспертом, но, конечно же, читал и Руставели, и других грузинских классиков в переводах ближайшего моего друга Саши Сопровского, которого в 37 лет унёс из жизни несчастный случай, и в переводах Сергея Гандлевского.
- Раньше в Грузии доводилось бывать?
- В юности приезжал раза три, просто из любознательности. Потом, работая переводчиком в «Интуристе», побывал уже по службе, в том числе и в Абхазии.
- Будем лезть в политику?
- Это ведь ещё и философия… Есть проблемы, на которые современное человечество не в силах дать ответ – это я рассуждаю с точки зрения поэта. Абхазы хотят независимости, грузинские беженцы хотят вернуться и жить в едином государстве. Будь моя воля, я послал бы туда войска ООН, наделив их действенными полномочиями. Предоставил бы Абхазии особый статус.
- Да им же это предлагалось, но папа не позволил.
- Я знаю. Но, может быть, в случае размещения войск ООН они были бы не против…
- ООН недееспособна, здесь ты не найдёшь поклонников деятельности этой организации. И что она вообще уладила в мире, по большому счёту?
- Ну, корейскую проблему, например. После завоевания Южной Кореи северным соседом там появились американские голубые каски, благодаря чему живёт и здравствует благополучная, процветающая Южная Корея.
- Ну, и дай Бог ей здоровья. Бахыт, в «Новом мире» я обнаружил твои «Книги счастья» и затруднился «привязать» их к какому-либо жанру или течению. Да, наверное, и не стоило этого делать…
- Да, это просто проза-модерн, с её основным законом – максимальное количество чувств на минимальное количество слов. Это – книга об одном из главных злодейств XX века – коммунистическом режиме. О том, как глубоко он искоренил, покалечил наше поколение. Это – книга о распаде сознания, о распаде цивилизации. И всё это – поначалу глазами 9-летнего мальчика, который в старости, т.е. в наиболее сюрреалистической 3-й части, шлёт письма из сумасшедшего дома – гоголевский мотив, но в ином исполнении. О стихах говорить не будем – их надо читать. И всё бы хорошо, но хотелось бы рюмочку чачи, прямо здесь, в японской беседке.
- Через час обед, Бахыт.
- Ты не знаешь, Оля сделала нам царский подарок – полтора литра 75-градусной чачи. Так что давай, для аппетита.
- А-а,- выдохнул я и выключил диктофон.
А в заключение – стихи, о которых не говорят – их читают.
От райской музыки и адской простоты,
от гари заводской, от жизни идиотской
к концу апреля вдруг переживаешь ты
припадок нежности и гордости сиротской
-
Бог знает, чем гордясь, Бог знает, что любя
-
Дурное да своё. Для воронья,для вора,
Для равноденствия, поймавшего тебя
и одолевшего, для говора и взора-
дворами бродит тень, оставившая крест,
кричит во сне пастух, ворочается конюх,
и мать-и-мачеха, отрада этих мест,
ещё теплеет в холодеющих ладонях.
Ты слышишь: говори. Не спрашивай, о чём.
Виолончельным скручена ключом,
Так речь напряжена, надсажена, изъята
из тёплого гнезда, из следствий и тревог,
что ей уже не рай, а кровный бег, рывок
потребен, не заплата и расплата -
так калачом булыжным пахнет печь
остывшая, и за оградой сада
ночь, словно пёстрый пёс, оставленный стеречь
деревьев сумрачных оставленное стадо…