Ровно тридцать лет назад в Иране произошла Исламская революция. Она не только перевернула все представления о современном Иране, но и продолжает оказывать влияние на его отношения с окружающим миром.
1 февраля 1979 года после долгой эмиграции в Тегеран из Парижа вернулся аятолла Хомейни. С его возвращением на родину начался новый этап антишахского движения, охватившего к этому времени всю страну. Вскоре в руках сторонников аятоллы окажутся парламент, телевидение и радиовещание, тюрьмы и банки. 11 февраля иранские генералы объявят о своем нейтралитете, и последний шахский премьер-министр Шахпур Бахтияр с горечью скажет о «победе неграмотных, ослепленных людей, которые вместо школы посещали мечеть». Так 1 и 11 февраля – День возвращения Хомейни и День революции – стали важнейшими датами в современной истории Ирана и его официальными праздниками.
Есть у революции начало...
Февраль 1979-го не только покончил с иранской монархией, существовавшей две с половиной тысячи лет, но и вывел на арену новую политическую силу – исламское шиитское духовенство, подведя таким образом черту под давними спорами в Иране между светскими реформаторами и консерваторами из числа мусульман-традиционалистов.
Дискуссии о путях дальнейшего развития иранского государства начались в этой стране задолго до революции. Еще в начале XIX века на фоне быстро развивающихся в экономическом и военном отношении стран Европы стала очевидной неэффективность государственной модели Персии и слабость ее армии. Более отчетливо они проявились в ходе войны с Россией 1804–1813 годов, в результате которой Тегеран потерял Грузию, Армению и Северный Азербайджан. О низкой боеспособности иранской армии говорит типичный пример той войны, когда в октябре 1812 года генерал Котляревский напал на 10-тысячное соединение наследного принца Аббаса-Мирзы, имея всего лишь полторы тысячи солдат и пятьсот казаков, и наголову разбил персов.
Пытаясь коренным образом изменить ситуацию, часть персидской элиты уже полтора века назад требовала проведения реформ по западному образцу и введения конституции, ограничивавшей абсолютную власть шаха. Против этого выступили консервативно настроенные круги иранского общества и духовенство. Они считали, что причиной всех бед страны является как раз отход от исламских ценностей и преклонение перед Западом. Выход из тупика они видели в строгом следовании законам шариата.
Очередное углубление противоречий между сторонниками светских реформ и исламского пути развития произошло в 1925 году, когда Реза-хан, командир элитной части персидских казаков, захватил власть и собрался провозгласить республику. Натолкнувшись на отчаянное сопротивление шиитского духовенства, опасавшегося установления светского режима, как это произошло в соседней Турции, он не стал ломать государственный строй и провозгласил себя первым шахом новой династии – Пехлеви.
Уступив духовенству, новый шах тем не менее выступил за проведение модернизации. Вслед за реформами Ататюрка в Турции в Иране начался аналогичный процесс политических и социально-экономических преобразований. В стране наблюдался промышленный рост, появилась европейская одежда, ушли в прошлое традиционные титулы и звания, а граждане получили фамилии.
Изменение привычного уклада жизни настроило аятолл против Реза Пехлеви и его реформ. Он платил им той же монетой и сумел передать чувства неприязни к духовенству своему сыну Мохаммеду, сменившему его в 1941 году. Последний иранский монарх искренне восхищался Западом. Мечтая поставить ближневосточный Иран в один ряд с развитыми европейскими государствами, он сам в 1964 году стал своего рода революционером. Его комплекс социально-экономических и политических реформ, призванный быстро преодолеть отставание Ирана от Европы, получил известность как «Белая революция».
На первом этапе иранскому шаху сопутствовала удача. Страна демонстрировала быстрый экономический и промышленный рост. Строились новые заводы, дороги, больницы, школы, добывалось все больше нефти. Благодаря притоку нефтедолларов ВНП на душу населения за 15 лет увеличился в 15 раз – со ста долларов в 1963 году до полутора тысяч в 1978-м. На доходы от продажи «черного золота» возводились роскошные отели и кинотеатры, приобреталась новейшая военная техника и оружие.
Беспрецедентный экономический рост позволил Мохаммеду Пехлеви выдвинуть амбициозный план по превращению Ирана в индустриальную и военную сверхдержаву на Ближнем Востоке. Подтверждая геополитические притязания шаха, в иранских СМИ развернулась кампания по восхвалению доисламской эпохи страны и ее величия. В октябре 1971 года отмечалось 2500-летие персидской монархии, по случаю чего было устроено пышное празднество на развалинах Персеполя – столицы древнеперсидской империи. Американский журнал «Тайм» назвал его «одним из самых грандиозных торжеств в истории». Среди почетных гостей были главы более тридцати государств, в том числе лидеры СССР и США. Во время церемонии Мохаммед Пехлеви публично общался с тенью Кира Великого, обещал быть верным традициям и деяниям монарха, земли которого простирались до Малой и Центральной Азии, Египта и долины Инда.
В общем, шах с оптимизмом смотрел в будущее. Нефтяной бум 1970-х годов обеспечил его огромными доходами, у него была мощная армия и спецслужбы, он пользовался поддержкой Соединенных Штатов. Все это позволило ему не обращать особого внимания на рост недовольства его режимом, которое, между прочим, росло и ширилось, поскольку дела в стране шли не так хорошо, как об этом говорилось в газетах.
«Шаха больше нет!»
Итоги «Белой революции», о которой Пехлеви говорил с гордостью, оказались неожиданными для него и его окружения. Темпы модернизации страны были слишком быстрыми, а реформы зачастую не учитывали местную специфику. Иран просто не был готов войти в семью европейских государств, хотя Тегеран в те дни по своей роскоши и блеску мог затмить многие европейские столицы.
Выяснилось, например, что всеобщее избирательное право, дарованное шахом, в условиях запрета на оппозиционную деятельность бессмысленно. Приватизация промышленных объектов не улучшила жизнь трудящихся, а привела к тому, что 45 ведущих семейств страны завладели 85 процентами всех средних и крупных предприятий. Почти половина крестьян, получив землю, разорились, и голодными толпами устремились в города. Там они составили значительный слой маргиналов, в недрах которого вызревал социальный бунт. Только с 1960 по 1978 год городское население Ирана увеличилось в четыре раза и впервые в истории страны превысило по численности сельское. Государство тут же превратилось из экспортера пшеницы в ее импортера.
В целом реформы шаха привели к тому, что одна десятая часть всего иранского населения, составив класс самых богатых людей страны, тратила почти половину всех денег государства, в то время как доходы большинства населения едва достигали 70 долларов в год. Более четверти иранцев вообще жили за чертой бедности. Их всех волновал вопрос: почему жители богатой страны, являющейся вторым экспортером нефти в мире, живут очень бедно?
Простые и понятные ответы давали противники Пехлеви, представлявшие самый разный политический спектр от коммунистов и либералов, выступавших за демократические реформы, до правых консерваторов и радикального духовенства, мечтавшего об исламском государстве. Все они активно привлекали в свои ряды сторонников и к 1978 году политическая жизнь Ирана напоминала бурлящий котел. То там, то здесь выступали студенты, рабочие, интеллигенция. Забастовки левых сил охватили английские и американские нефтепромыслы, а религиозные радикалы жгли кинотеатры, где показывали западные фильмы.
Именно в сторонниках исламизации Мохаммед видел главную опасность для своего режима. В 1964 году он выслал лидера шиитского духовенства аятоллу Хомейни из страны, а впоследствии всеми силами пытался уменьшить его влияние и влияние других богословов на население страны. Как и следовало ожидать, кампания обернулась против самого шаха, который вскоре совершил ряд непоправимых ошибок.
Началось все с того, что новый 1978 год президент США Джимми Картер с супругой встречали в Тегеране в обществе Мохаммеда Пехлеви и его супруги Фарах Дибы. Хотя визит американского лидера в Иран считался частным, никто не сомневался в том, что стороны обсуждали серьезные политические вопросы. Отношения между странами на тот момент были не просто союзническими. Соединенные Штаты и Израиль видели в Тегеране «регионального жандарма», который являлся важнейшим инструментом в проведении их ближневосточной политики и одним из главных элементов геополитической расстановки сил. Можно отметить, например, что Иран купил у американцев 80 истребителей F-14, которые США тогда принципиально не продавали другим странам. Ветеран израильской разведки Моссад Элиезер Цафрир позднее вспоминал, как в 1975 году его сотрудники при помощи Тегерана передавали оружие, боеприпасы и артиллерийские орудия иракским курдам, которые вели борьбу против Багдада.
Поездка Картера подтвердила желание Вашингтона и дальше развивать тесные отношения с Тегераном. Но шах воспринял особые знаки внимания со стороны хозяина Белого дома как своеобразный карт-бланш, выданный ему американцами в решении проблемы с оппозицией. Не случайно сразу после отъезда Картера, 7 января, в правительственной газете «Этелаат» была опубликована статья, в которой Хомейни был назван «предателем, работающим на врагов Ирана». Эта публикация стала пусковым крючком иранской революции. К тому времени Хомейни из когорты влиятельных и уважаемых аятолл превратился в харизматического лидера, почти общенационального героя, чему в немалой степени способствовала трагическая при невыясненных обстоятельствах смерть его сына, в общественном сознании превратившегося в мученика. Статья с обвинениями Хомейни вызвала бурю негодования. События развивались стремительно. 9 января 1978 года в городе Кум войска открыли огонь по демонстрантам. Погибло более 70 человек. 18 февраля траур по жертвам в Куме быстро перерос в массовые беспорядки. Протестанты громили офисы правящей партии, винные магазины, дорогие рестораны и ночные клубы. Выбор целей объяснялся тем, что на улицы вышел не средний класс, как прежде, а сторонники радикального духовенства.
19 августа в городе Абадан кто-то поджег кинотеатр «Рекс», в котором заживо сгорели более 400 человек. Ответственность возложили на шахскую спецслужбу САВАК, хотя было похоже, что поджог был делом рук религиозных радикалов. Как бы то ни было, по всей территории Ирана прокатились массовые антишахские акции протеста, с которыми власти уже не могли справиться.
В результате столкновений к сентябрю 1978 года от пуль полиции и солдат погибло несколько тысяч человек. 8 сентября шах объявил в стране чрезвычайное положение. В октябре в Иране бастовал весь частный сектор, а также служащие национального банка, медики, журналисты и нефтяники.
Власти отреагировали новой волной насилия. Любопытно, что, принимая решения, Пехлеви учитывал рекомендации советника по национальной безопасности президента Картера Збигнева Бжезинского. Именно он настаивал на силовом подавлении мятежа и тем самым, возможно, лишь ускорил падение режима шаха. В декабре солдаты отказались стрелять по протестующим и начали переходить на их сторону. 29 декабря 1978-го лидер Национального фронта Шахпур Бахтияр, наследник ханского рода бахтияров, к которому принадлежала и вторая жена Мохаммеда Пехлеви Сорайя, возглавил правительство.
Однако популистские меры Бахтияра ситуацию только ухудшили, и шах совсем потерял покой. Не спасала и поддержка Вашингтона, который вдруг занял двусмысленную позицию. С одной стороны, Бжезинский советовал «давить мятеж», настаивая на принятии самых решительных мер по восстановлению порядка в Иране. Он опасался, что власть в стране может перейти в руки прокоммунистической иранской партии ТУДЕ. С другой стороны, госсекретарь США Сайрус Венс скептически относился к перспективам сохранения шахского режима и предлагал Картеру попытаться договориться с аятоллой Хомейни. Примечательно, что газета «Нью-Йорк Таймс» писала тогда о «религиозной терпимости Хомейни», о том, что «его окружение целиком состоит из людей с умеренными и прогрессивными взглядами», и что именно аятолла создает «так крайне необходимую модель гуманного правления для страны третьего мира».
Вероятнее всего, прагматики в Вашингтоне поставили себе задачу-максимум – сохранить добрые союзнические отношения с новым Ираном и шаткий режим шаха стал разменной монетой. Хомейни же, в свою очередь, считался гарантией того, что к власти в стране не придут коммунисты.
Оказавшись в плену обстоятельств, 16 января 1979 года Мохаммед Реза Пехлеви, захватив с собой шкатулку с иранской землей, улетел в Египет.
Нет у революции конца?
Бегство шаха в Иране отметили как праздник. Вечерние газеты вышли с заголовком «Шаха больше нет!». Демонстранты, в которых никто больше не стрелял, безнаказанно сбрасывали с пьедесталов конные статуи последнего монарха и вырезали его портрет из денежных купюр. 11 февраля 1979-го сформированное Хомейни правительство Мехди Базаргана получило в руки власть. Позднее он признавался: «Нас захлестнула волна событий, и мы внезапно оказались у власти, не успев даже опомниться. Мы были к этому совершенно не подготовлены».
Впрочем, полновластными «хозяевами положения» сторонники Хомейни еще не были. Неожиданно выяснилось, что всеобщее антишахское движение было по своей сути очень разнородным. Оно включало в себя коммунистов из партии ТУДЕ и демократов, соратников Хомейни и «федаинов иранского народа», идеология которых составляла причудливую смесь марксизма и ислама, и многих других.
Несмотря на весь свой авторитет, Хомейни было трудно руководить послереволюционным Ираном. В стране существовало бесчисленное множество организаций самого разного толка, причем все они готовы были отстаивать свои интересы с оружием в руках. Появились тысячи революционных комитетов, не поддающихся контролю, только в Тегеране их было около 400. Левацкие группировки федаинов и моджахеддинов создали в центре столицы крепости, охранявшиеся бронетехникой, под контроль комитетов попала и практически вся нефтяная промышленность.
Иран балансировал на грани гражданской войны. Как вспоминал Базарган, «забастовочные и революционные комитеты повсюду подменяют правительственные органы, принимая решения, которые не входят в их компетенцию. У каждой мечети есть свой революционный совет. Мы уже не говорим о людях, творящих правосудие с помощью телесных наказаний, о муллах, которые ведут себя в провинциях как проконсулы, о леваках, подстрекающих рабочих и солдат».
В условиях, когда в стране царил хаос, Хомейни постепенно перешел в решительное наступление. Он опирался на широкую социальную базу, состоявшую из городской бедноты, разочарованной интеллигенции и сторонников духовенства. Надо отметить, что в Иране на тот момент насчитывалось более тысячи носителей высшего духовного звания «аятолла», во многих случаях связанных с богатыми и влиятельными семействами, было около 200 тысяч улемов и служителей культа, контролировавших более 80 тысяч мечетей и около трех сотен медресе, ежегодно выпускавших до 60 тысяч имамов. Все они так или иначе были заинтересованы в усилении позиций ислама во всех сферах жизни, ведь «Белая революция» шаха подорвала их культурно-религиозное и экономическое влияние. Так, в реформировании систем образования и судопроизводства улемы видели посягательство на свои традиционные привилегии и – шире – на исламские устои, а под земельную реформу попали почти все земли шиитского духовенства, которые составляли треть всей пахотной земли Ирана.
Осенью 1979 года Хомейни нанес серьезный удар по левым организациям. 4 ноября студенты захватили американское посольство, спровоцировав один из драматических кризисов в истории дипломатии, и последовавший за ним кризис во многом помог Хомейни отправить в отставку Базаргана, разделаться со всеми сторонниками прозападной и светской ориентации, укрепить свою власть и ускорить строительство теократического режима.
С тех пор образ внешнего врага всегда способствовал усилению иранского теократического режима и мобилизации общества. Это показала и война с Ираком, и международная изоляция Ирана, и интервенция США в Ирак в 2003 году, которая, помимо прочего, сильно ударила по иранским реформаторским силам. При том, что в стране и сегодня в том или ином виде продолжается дискуссия между сторонниками продолжения умеренных реформ и консерваторами, для традиционалистов образ внешнего врага по-прежнему является важным аргументом в попытках сплотить иранское общество вокруг идеи сохранения статус-кво. Не случайно нынешний президент Махмуд Ахмадинежад именно в феврале два года назад предложил провести «праздник реализации законного права Ирана на мирные ядерные технологии», что стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Запада. Благодаря воинственной риторике Ахмадинежада тогда всерьез заговорили о возможности силового решения иранской ядерной проблемы.
Не снимается этот вопрос и с повестки дня новой американской администрации. Самое любопытное, что неофициальным советником по внешней политике президента США Барака Обамы является Збигнев Бжезинский. Тот самый, который тридцать лет назад даже после бегства Пехлеви не мог смириться со своим поражением и пытался подтолкнуть Картера отдать приказ о военном вторжении в Иран. В 1980 году Бжезинский при посредничестве иорданского короля Хусейна уговаривал лидера Ирака Саддама Хусейна помочь верным шаху офицерам свергнуть Хомейни.
Вполне может быть, что в ближайшее время политика США на ближневосточном и иранском направлениях будет формироваться в том числе и с учетом мнений Бжезинского, а это значит, что в ирано-американских отношениях все еще возможны самые неожиданные повороты.
Евгений Пастухов
Текст www.continent.kz
Фото www.cbc.ca